tikitavy

Катакомбы домов, как они живут в них? Дорожка ведёт через небольшой холм. Обычная дорожка, заасфальтированная, набитая прохожими, рекламами магазинов, светом. Суета это всё. Женщина с толстой сумкой на ремне, женщина в некрасивом пальто, женщина с приятными глазами, беременная... Беременных последнее время мало. Асфальт влажный, но это после поливной машины, а вообще пыльно, солнечно, тоскливо.

- Перестаньте сейчас же! - папаша только что разнял дерущихся подростков. - Стыда на вас нет, прямо на улице...

- А чего он первый - захныкала девчонка. Прохожие вокруг заулыбались.

- Опять, Антон? Вот я тебе! - отцу 43 года, а уже рассудил: дал подзатыльник четырнадцатилетнему пацану. Тот сразу же вырвался. Таких в детских книжках вырисовывают. Выглядел он шикарно: растрёпанные волосы, такая же куртка, глаза злые, но ещё злые по детски.

- Сам домой пойду! - выкрикнул он чуть не плача.

Как хочется вмешаться. Что-то подправить там, изменить тут. Чем дольше находишься вне стен церкви, тем нестерпимее. Парнишка завернул в первое же попавшееся здание, и я мимоходом удивился - это было здание банка.

- Добрый день.

Антон сидел на краю скамейки, "понуро голову клоня - ну явно свалится с коня и конечно на меня". Я улыбнулся. Хотя пацану и в правду плохо. Впрочем, жить будет или... что-то не разберу...

- Здравствуйте. Чем могу помочь? - Ко мне обратились уже настойчивее.

- Меня зовут отец Алексей, я из церкви матери Иисуса святой Марии.

- А, да, я помню, Пётр Алексеич меня предупредил, что вы зайдёте. Книжка у вас собой?

Я подал ему сберегательную книжку и доверенность, подписанную настоятелем.

- Та-аак, хорошо, прекрасно. Инструкции описаны в доверенности, вся процедура перевода займёт минут десять, вы можете подождать здесь или пройти в бар...

Клерк сделал вид, что смутился, словно предложил мне проститутку на ночь.

- …Ну, у нас там не только алкоголь...

- Ничего, - я улыбнулся, - вы зря смущаетесь, молодой человек. Вера запрещает мне употреблять спиртные напитки, но ничто не мешает мне выпить чашку кофе.

- Хорошо, бар и холл для гостей находится вон там, - он показал взглядом на вывеску "BAR" висящую над дверью в левый коридор, - когда всё будет готово, я позову вас.

Интересный клерк, разговорчивый, да ещё и шутник. Ему 31, женат. Думает, что детей у него нет. Потом будет историю рассказывать, как отправил монаха в бар. Я подошёл к скамейке.

- Привет, Антон.

- Я вас не знаю. - Неровным голосом буркнул он в ответ.

- Я друг твоего отца, Алексея Семёновича. Вон там есть кафе. Кофе, булочки, успокоишься и пойдёшь домой. Как тебе?

Антон слегка отодвинулся и замотал головой.

- Ну и ладно. Я буду в кафе, если передумаешь.

В баре было неуютно, что вовсе не мешало посетителям хорошо проводить время. Парочка и троица за столиками, двое стоят у стойки. Этакий американский лад - пить водку из маленьких стаканчиков втридорога, да ещё и стоя.

- Что будите заказывать? - спросил человек за стойкой - бармен. Ему 26. Профессионал или просто в чём-то хороший парень - не пялиться на сутану, ну и прекрасно. На вид мне лет семьдесят, седой такой старичок богобоязненного вида, маленького роста, незаметно полный. Одет в чёрную рясу с недлинным подолом, чёрные брюки и чёрные же ботинки. Вот такая у нас сейчас мода.

- У вас кофе растворимый?

- Нет.

- Чашку кофе, пожалуйста.

Удивительно, как беспечная простота соседствует с угрозой. Владимир Вирин называет это русским менталитетом. Легко привязать ярлык, живя за тысячи километров. Я отхлебнул кофе из чашки. Угроза. Да-а… Угроза?!

 

Звонко закричала женщина, послышался звон разбитого стекла, затем выстрелы. Внутри всё замерло от ощущения, что уже всё, уже поздно. Я толкнул входную дверь. Антон лежал маленькой страшной кучкой у окна, было видно, что стреляли в него ещё в сидячего, закрывшего голову руками. Чем он не угодил преступнику уже не важно, может, вскрикнул от испуга или дёрнулся. Уже всё равно. Не видя ничего вокруг, я рванулся вперёд, щупать пульс, слушать дыхание, хотя уже знал, что Антон уже мёртв… или ещё нет? Парень в вязаной шапке на лице что-то заорал, выстрелил. Опять визг и ругань. Выстрел, упал кто-то ещё. Выстрел… Пуля пробила череп и застряла где-то возле мозжечка. Жаль. Отец Алексей, один из тех, кто.… Но  теперь... Я даже не стал диагностировать, просто пробежал дальше, пинком отодвинул скамейку и склонился над Антоном, лихорадочно, на автопилоте рефлексов отца Алексея, щупая пульс. Вокруг продолжались крики, и сначала непонятно было, кто на кого кричит – парень в вязаной шапке на людей или наоборот. Однако ужас в голосах заставил меня на миг обернуться. Грабитель с уже доставшим: "Заткнитесь все!" со страхом оглянулся на меня, потом на пятна крови и мозга на стене у двери и, зажав свой, наверняка очень ценный, мешок, бросился к выходу.

Антон умирал. Как ещё хоть что-то осталось в теле? Как нелепо. Я посмотрю за ним, я друг твоего отца – дразнил я сам себя. Не досмотрел. Хотел помочь, спасти. Вот оно желание спасти, и как, спас? Кого? Алексей уже мёртв. И парень умрёт… быть может… если я не вмешаюсь.… Одна мысль - и крики исчезли, служащая застыла с раскрытым перекошенным ртом, как растворились в воздухе звуки улицы, машин, запахи женщин, движения мужчин, погасли, смешались, затонировались и слегка притухли краски. Не осталось ничего из того, что могло потревожить, испортить…

 

- Сегодня, в день твоей смерти родился пророк. Звезда указала нам.

- Да? И кто же это? – прошептал Алексей.

- Какой-то мальчик. Странно, но звёзды говорят нам, что он родился уже большим! Господь убирает этим посланием тёмный период в жизни Христа - его детство! Теперь нам нужно найти мальчика и понять, по какому пути идти дальше! Мы ищем ответы в небе!… Отец Алексей!?… Что вы говорите, отец Алексей?…

Монах склонился над телом. Алексей уже угасал, и монах вслушивался изо всех сил, ловя последние слова человека, канонизированного его церковью уже давно при жизни, намереваясь донести их до всех верующих и вывести на новой иконе в святом девизе.

Когда тело уже остыло, начали отпевать душу святого, как и желал покойный в своём благочестии. В руки вставили тонкую свечу, а под ликом Святой Богородицы монах бережно положил ещё свежую краской дощечку. На ней был изображён некто тщедушного вида, с лицом отца Алексея (пока что без Солнца за головой), с ленточкой слов справа от глаз и сложенными в благословении пальцами. Монах бережно погладил ребро иконки пока ещё не утверждённого после смерти, но при жизни уже точно святого человека. "Ищите на земле… ищите на земле…", - повторил монах про себя последние слова Алексея. Это новая молитва звала. Он вздохнул. Куда же…? Ещё один вопрос, посланный небом. Монах улыбнулся. Учитель уже на земле, святой Алексей скоро будет на небе и это хорошо. Скоро запоют птицы, и наступит утро.  Монаху всегда нравилось улыбаться Солнцу.

 (первые штрихи: 14:06 02 август 1999 г.)
Вильченко Роман, Смоленск,    23:59 четверг, 07 октября 1999 г.

Один мальчик любил бродить по лесу. Ему было интересно движение жизни под ногами, в корнях, в воздухе, в листве. Повсюду происходило нечто такое, за чем можно было наблюдать, загадки чего можно было пытаться разгадать, или просто наслаждаться их наличием. Мальчик, как сказали бы взрослые, которых нет в рассказе, любил созерцать. Но не только. Он ещё забирался в разные уголки леса. Ходил по тропам через целые города муравьёв и, по упавшим деревьям, через глубокие и страшные овраги. Он был совсем юн и страх смерти и потери был ему не очень-то ведом. Важным был лишь интерес. Завороженность от чуда дыхания жизни вокруг. От разноцветья, красочности и неповторимости картин, которые он видел.

И чем чаще и больше он следил за жизнью леса, тем отчётливее стал замечать серый, сбитый из старых досок дом с треугольной крышей и чердаком. Дом без дверей. И без окон. Точнее окна были - четыре штуки, но все на чердаке. Странный, таинственный и потому прекрасный, совсем небольшой и, не смотря на свою цветовую однотонность, гармонично вписывавшийся в окружающую природу, дом. Раньше, когда-то давно, мальчик его не видел. Совсем. Но сейчас всё чаще приближался к нему, всё смелее интересовался им. А особенно тем, что жило внутри.

Часто, подходя к дому, мальчик видел в одном из окон большой глаз, пёстрые перья и светлый пух груди странной птицы. Через некоторое время стал слышать хлопки от взмахов крыльев и клёкот. И ещё совсем скоро узнал её имя - Сова. Сова часто наблюдала за ним. Она заслоняла собой всё окно и смотрела неподвижными глазами. Затем резко исчезала, оставляя всюду - даже снаружи дома - звуки хлопающих крыльев и скрипящих перьев. Мальчик не мог сказать, покидала ли Сова этот странный дом. Может, ночами и выбиралась - на охоту, или просто размяться в полёте, а может совсем не могла летать и лишь мечтала о парении в небе...

И ещё не мог сказать, почему у него что-то томилось внутри, в груди, когда он думал о доме, когда подходил к нему, когда замечал в окне исчезающий силуэт. А если мальчик был далеко - бродил между уходящими в самое высокое небо ровными стволами деревьев, - он чувствовал, что Сова помнит о нём. Думает о нём. И это чувство взаимной заинтересованности будоражило. Возбуждало непознанное и незнакомое.

Мальчик всё чаще оказывался рядом с домом. Вроде бы даже без специального решения и без особой цели. Он просто оказывался под окнами. Он смотрел на Сову. И они начали общаться. Сначала осторожно, очень аккуратно, неловко, но чем дальше, тем больше они погружались в желания друг друга, представления о мире, лесе. Мальчику были интересны мысли Совы. Он находил их живыми, особенными, отличными от мыслей всех существ, встречаемых ранее.

Он раз за разом поднимался всё выше к окнам чердака - то по одному дереву, то по другому. И в один момент забрался в окно. На чердак. В пустоту и темноту дома. Он увидел Сову, он обнял Сову, вдохнул её птичий запах, прижался к её груди и услышал биение её птичьего сердца. Они продолжили познавать друг друга - через слова, мысли, прикосновения. Время словно пропало. Мальчик перестал замечать его. Познавать и быть познаваемым - такого наслаждения он не знал раньше. Он дышал лесным ветром из окон чердака и был в доме, куда стремился, рядом с той, что была интересна. Он обнимал тёплое тело Совы и сам отдавал ей ночами свой жар.

Время шло, он не заметил, как оказался с Совой в самом доме, внизу. Там, где не было видно дверей и точно не было окон. Ветер леса остался где-то наверху. Мир наполнился полумраком и трепетными запахами сухих листьев. Ощущение таинственности не проходило. Дом внизу был почти весь пуст, но всё же единственная комната хранила в себе некие причудливые предметы, о которых мальчик говорил с Совой, которые разглядывал и секреты которых разгадывал. Ещё там были плетёные табуреты. Всего несколько штук и их не хватало, чтобы, расставив, покрыть весь пол. Мальчик и Сова спали, сидели, жили на этих табуретах и много времени проводили в расставлении их таким образом, что бы можно было лежать, прогуливаться по ним, разговаривать. Для каждого действия было своё расположение, своё удобство. Для Совы этот процесс был очень важен и, как думал мальчик, составлял значительную часть смысла её жизни. Он помогал ей и не заметил, как со временем стал совершенно серьёзно и спокойно расставлять табуреты сам под свои и Совы нужды. Его заинтересовала тема передвижения табуретов, их расстановка в доме, особый смысл их взаимного расположения. Время шло. Время шло, а мир словно бы замер. Беседы с Совой продолжались, продолжалась перестановка табуретов. И пряный запах листьев словно повис в воздухе. В полумраке ничего не менялось.

И в какую-то из ночей мальчик увидел во сне всю свою жизнь до этого момента. Он проснулся и понял свой мир. Вспомнил свои походы по лесу. Свои прогулки, неповторимые картины жизни вокруг, жуков, быстрых белок... Он вспомнил, с каким настроением он смотрел на лес, и каким трепетом наполнялось его сердце. Вспомнил, как была интересна ему Сова, и как интересен он был Сове. И мальчик понял мир леса и мир Совы. Понял их гармонию и взаимосвязь, неотделимость друг от друга. Понял миры всех тех существ, в наблюдении за которыми он проводил много времени и от чего испытывал удивительное, мягкое и спокойное удовольствие.

Он понял, что в мире Совы нет ничего интересного. Что никакой загадочности четыре стены дома не содержали, и что сама Сова - скучна и пуста. Мальчик увидел, что всё время, проведённое рядом с ней, он интересовался её жизнью, её делами, её мыслями, воспринимал её мир и, до какого-то момента, становился богаче… но с какого-то момента странный деревянный дом стал и его домом, а четыре стены Совы стали и его стенами.

И мальчик понял, что забрался не в ту тайну, которая несёт счастье. Он не знал, что ему делать и, всего лишь,  сидел на траве под ярким солнцем, обдуваемый ветром и запахами весеннего леса. Он смотрел на глаз и пёстрые перья, застывшие в окне.

Сова смотрела, не мигая, как мальчик отдалялся. Он стал частью её, а она поселила в нём часть себя. Чувство тяжести стен и крыши давило на сердце и сдавливало горло. Из клюва вырывался только клёкот, и не было никаких хлопков крыльями – у Совы сейчас не хватало ни сил, ни желания  взлететь, хотя небо манило её всё больше, пока мальчик был рядом. Беда пришла в её дом и сердце Совы разрывалось на части. Она смотрела в окно и понимала всю неотвратимость происходящего.

Когда я был возраста примерно средней школы, нас с систером (младше меня на 2 года) пару раз летом умудрились сплавить на папину родину – в деревню. Систер нашла себе подружку из приехавших девчонок, а я якшался с местной компанией мальчишек. Ходили на луга, в кукурузу, ловили рыбу, катались на колхозных лошадках и повозках – проводили время так, как могут проводить его городские дети, попавшие в незлобную деревенскую среду.

Как-то возвращался я с огорода, где глазел на сеновал (было там на что смотреть.. красиво :)), трогал кроликов за уши и разыскивал готовые к употреблению огурцы и помидоры. Не подозревая ни о чём плохом и не помышляя тронуть кого-либо из жителей дома, где мы поселились (некая бабушка, некий дедушка – всё папины родственники), я спокойно топал к месту встречи со своей бандой.

И тут меня самым неприятным образом, бранным окриком, останавливает пожилой, мудрейший человек (воспитали меня так) – бабушка, к которой я до сих пор проникаюсь уважением за то, что отдала она мне как-то свою часть дыни (а дыню до того момента даже в глаза не видела). Выходит из дома, и..

- А ну-ка, сорванец, подожди! Ты это зачем сделал? Зачем вредить?..

У меня из карманов шорт предательски торчат огурцы, я застигнут врасплох, даже не могу начать перебирать варианты своей вины на этот раз – стою и глазами хлопаю. Страшно.

- Да от этого люди в могилу сойти могут!..  Зачем напакостил? Девочки дома сидят..!

- Что я сделал? – рот стал мямлить и выдавать виноватые нотки, ведь усомниться в бабушкиных речах я не смел, а вины за собой мог увидеть много.

- Отнекиваться не думай! Всё отцу расскажу. Это ж надо такое сотворить.. люди потом болеют так, что смотреть страшно, а тут ещё и дети!..

- От чего болеют.. как болеют..

- Даже не знаешь, что случиться может!

В окне мелькали рожицы систера и её подруги. Девочки сидели на диване в комнате, в доме и, весело щебеча, поддакивали бабушкиным словам. Систер-то ладно, а вот подружка её казалась мне тогда симпатичной.. И понял я, что сейчас меня будут ругать. При ней. Может быть, даже уже ругают и это ужасно. Я был мальчиком очень впечатлительным и ответственным. А тут.. люди умереть могут.. и в этом виноват я! А ведь втайне мечтал о мире во всё мире и верил в консенсус; порицал фашистов – потому что звери, и любил наших героев – потому что «Пришёл враг, откуда не ждали..» ..до сих пор мурашки..

- Ты зачем в обувь девочек воды налил?

- Когда? – проскулил я.

- Когда! Налил, и спрашивает – когда!

«Что-то сделал, когда?» - думаю. Люди могут умереть, систер лежит в постели, родители все в слезах рядом, а я - в стороне, виновный в этом, упёрший взгляд в пол и мне так паршиво, что словами не передать (прямо как,  когда я, падая с турника, случайно наступил на нашего хомячка и убил его.. бррр-р..).

Я начинал реветь. Вот почти. А девочка-подружка систера смотрела в окно.

- Это ж надо! Людям зла желать! Родной сестре, детям! Додумался ж воды налить..

- Какой воды, куда налил?!.. – голос начинал дрожать, я сдавался.

- Куда? В ботинки к ним! В сапоги! Куда пойдут теперь, как?

- Кто..? – почти ныл я.

- Девочки!

При слове «девочки» во мне словно проснулся борец. Опыт, полученный в войнах мальчишек и девчонок, на волне общего ужаса ситуации вынес на поверхность захлестнувшего меня чувства вины известное овенское баранье упорство. Я пока не знал, в чём упорство, но готов был стоять до конца.

 - Я их не трогал!  - хихиканье девчонок рождало ярость. – Не наливал воды! Я только пришёл!

- А откуда тогда там вода?

- Да откуда я знаю?!  - чуть не заорал я. Картина со смертью людей куда-то отодвигалась и на сцену выплывала некая тусклая, невзрачная и лишняя история с водой в ботинках. В сравнении с рыдающими родителями и мучениями совести – вода в обуви это что? Правильно. Это ничто. А воду я не наливал! Несправедливость только что пережитого явно начинало рождать в сердце бурю, а в пасти моей – рычание. Я – не-ви-но-вен!

- Я ничего не наливал!

- Наливал! Иначе откуда там вода? – В голове бабушки попросту не могла уместиться мысль, что во вредительстве (на первый взгляд) девочкам могу быть виноватым не я. Что это могли быть обстоятельства, или вообще подстава чистой.. гм, воды. Я понял это с такой отчётливостью, что в голове сразу прояснилось. И осенило меня воспоминанием. Утром эти две козы в своих сапожках топали в лохани с водой! От этого знания у меня аж дух перехватило.

- Да они. Сами. Утром. В сапогах. Ходили по чану. С водой!

Бабушка – настоящий мудрый человек. Добрый и миролюбивый.

- Почему сразу не сказала? – обратилась она к систеру.

- Ну вы же его ругали, мы-то причём? - Удивились обе. Так искренне, что у меня от этой их непосредственности просто отнялся дар речи.

- Ну что ж вы, я б его тогда не ругала..  – бабушка скрылась в доме продолжая свою спокойную, мягкую тираду.

Я стоял уставившись на дверь, за которой она исчезла. Я был переполнен возмущением, потрясён взятой на себя страшной виной, затем несправедливым обвинением, ложность которого, казалось, не мог доказать, ощущением того, что все мои переживания – для них ничего не значат. Я бурлил, а бабушка просто взяла и вошла в дом. Как ни в чём не бывало. В будке возился злющий пёс, хрюкала корова, пищали поросята в хлеву. Куры тыкали клювами в землю. Виды и звуки миролюбия и благодати вокруг – ошеломляли. Что было? Где? Ничего не было. Я ничего не сказал. В этом спокойствии и повседневности лета в деревне моё негодование почти растворилось. Я был прав, и этого было достаточно, у меня была цель – идти к своей компании, но.. Что-то изменилось

Я вышел со двора  и зашагал по старой церковной дороге.  Дороге магической и волшебной – по ней, во время прогулки, можно было выбить из пыли и песка древние монеты, 17-19 веков. Я шагал по дороге мимо ядовитого растения белены, мимо места, где раньше стояла церковь и где, я верил и даже искал, был закопан клад. Я чувствовал свободу от притязаний, чувствовал на своей стороне Правду. И что-то ещё.

Вот она – инициация. Как я с тех пор был аккуратен с женским полом ;). Понял, что общаться нужно не с девочками и не с бабушками – а с кем-то, кто посередине. Да, все они – люди, меня так воспитали :). И именно через это воспитание я стал сомневаться в людях.. ;)

Потом я спокойно топал себе, взбивая ногами песок. И даже не знал, как рассказать приятелям о случившемся. Рассказал бы и, наверное, забыл. Но ни слов ни времени тогда не нашёл – увлёкся чем-то другим. Запомнил.

А в конце этой недели приезжала в Смоленск Женя. Праздники, магазины/рынки, улыбки любимых.. :) Это событие было встречено мной с радостью, ничем не уступающей, а по многим показателям даже превышающей, радость (хм.. корректен ли термин?) от приезда Андрея Маренкова (см. предыдущую заметку). Ибо Евгения, к моей тоске и печали, посещает этот скудный городок вовсе не так часто, как того хотелось бы. А уезжает чаще, да (ах Женя, ты уехала, и у нас опять испортилась погода - вместо солнечного света валится с небес мокрущая снежная каша под акомпонимент холодного ветра).

Спросите меня, чем заняться с любимой девушкой в тёплой, сухой комнате, наполненной свежестью весеннего дня, пузырьками масел для массажа и чистым, вкусно пахнущим постельным бельём? Особо догадливые подумают одно, но скажут совсем другое, глядя на тему заметки: "Смотреть аниме!" Дорогие мои! Вы совершенно правильно подумали! Но и совершенно правильно сказали тоже.

Посмотрели мы с Женькой "The Melancholy of Haruhi Suzumiya". Охломон назвал эту вещь г$%#ом сразу после первого эпизода и дальше продвигаться, насколько мне известно, не стал. А зря. Помнится, на "Альянс серокрылых" он скулил все первые десять, а потом.. рыдал :). Рыдал и стыдился своих рыданий - слёзы парнишки над рисованной и, вроде бы, детской историей. Вот он какой, нежный, пылкий.. :) Меланхолия понравилась - живая вещь, иначе не скажешь. А ещё посмотрели "Interlude OVA 1-3". Бяка. Винегрет.. есть там очень хорошие идеи, вот только вспомните, что получится, если смешать вагон мармелада и ложку.. гм.. скажем, дёгтя? Вагон дёгтя получится. Бяка интерлюдия.

Женю провожали сегодня я и Охломон. Час пролетел незаметно..


Ах да, Денису - аригато за пещеристые тела (Не поймите превратно ;)). Ликбез доведён до сомневающихся в правде сотрудников и теперь они (мы) будем оперировать вместо пористых, только пещеристыми :).

В конце прошлой недели в Смоленск приезжал по своим делам Маренков Андрей, 4-ый дан по айкидо-айкикай. Руководители Смоленской федерации поймали этот удачный момент и попросили гостя провести семинар на тему "Айкидо и оружие". Три занятия по ~2 часа. Очень понравилось. Ну очень. Люблю.

На семинаре меня осветило, кроме прочего, знанием - почему самураи, терзаемые виной и гипертрофированным чувством "чести", отрезали себе именно мизинец. Вот Вы скажите, почему именно его? Ни в сексе, ни при письме, ни при (у современных самураев) наборе текста на ПК мизинцы не играют основной роли. Почему не, например, простите, член?

Потому что главным в правильном хвате меча является не член, а мизинец. Самые прочные захваты - запястья, поручня в трамвае - именно "через" мизинцы, когда указательный палец фактически не участвует. Почувствуйте. Без мужской "гордости" самурай ещё может быть настоящим буси, а вот без мизинца - нет, ведь без него в разы труднее и меч удержать, и техники делать. Таким образом самурай добровольно лишал себя способа зарабатывания на хлеб, а это дорого стоит.

В общем, берегите мизинцы. И прочее, конечно же..


Меня, кстати, казали по телевизору. Стал знаменитостью на работе - глазастый Сашка, являющийся, видимо, латентным поклонником айкидо и не пропускающий ни один про него репортаж, поймал моё сосредоточенное лицо в прицел своего многодюймового ТВ-чудовища.. Знал бы - рисовал бы для него улыбки с самого начала разминки.. :)

Необходимость писать в некий блог-сервис назрела (относительно) давно и подвигала на различные эксперементы, из которых приятные впечатления вынеслись только от дневников overclockers.ru - довольно чёткая тематическая ориентированность посетителей, возможность прикреплять любые файлы и пр. Но не пишется туда, бог знает почему :). Было немножко comby, но тоже не "оживляет" (впечатление детского сада). Пробую жж. Перенесу сюда пару-тройку статей, которые хотел бы сохранить. Далее - заметки "в процессе жизни". С введением.. с вступлением покончено :). Сейчас чуть-чуть переезда с comby.